Неточные совпадения
Пред нею длинный и сырой
Подземный коридор,
У каждой двери часовой,
Все двери на запор.
Прибою
волн подобный
плескСнаружи слышен ей;
Внутри — бряцанье, ружей блеск
При свете фонарей;
Да отдаленный шум шагов
И долгий гул от них,
Да перекрестный бой часов,
Да крики часовых…
А море глухо бьет в борты корабля, и
волны, как горы, подымаются и падают с рокотом, с
плеском, с глухим стоном, как будто кто грозит и жалуется вместе.
Молодые люди спустились к Москве-реке и пошли вдоль ее берега. От воды веяло свежестью, и тихий
плеск небольших
волн ласкал слух.
Я еще не совсем выспался, когда, пробудясь на рассвете, понял, что «Бегущая по
волнам» больше не стоит у мола. Каюта опускалась и поднималась в медленном темпе крутой
волны. Начало звякать и скрипеть по углам; было то всегда невидимое соотношение вещей, которому обязаны мы бываем ощущением движения. Шарахающийся
плеск вдоль борта, неровное сотрясение, неустойчивость тяжести собственного тела, делающегося то грузнее, то легче, отмечали каждый размах судна.
Горы важно задумчивы. С них на пышные зеленоватые гребни
волн упали черные тени и одевают их, как бы желая остановить единственное движение, заглушить немолчный
плеск воды и вздохи пены, — все звуки, которые нарушают тайную тишину, разлитую вокруг вместе с голубым серебром сияния луны, еще скрытой за горными вершинами.
А море ластится к берегу, и
волны звучат так ласково, точно просят пустить их погреться к костру. Иногда в общей гармонии
плеска слышится более повышенная и шаловливая нота — это одна из
волн, посмелее, подползла ближе к нам.
К полудню по широкому раздолью Оки, которая сделалась уже какого-то желтовато-бурого цвета, шумно гулял «белоголовец». За версту теперь слышался глухой гул, производимый
плеском разъяренных
волн о камни и края берега. Голос бури заглушал человеческий голос. Стоя на берегу, рыбаки кричали и надрывались без всякой пользы. Те, к кому обращались они, слышали только смешанный рев воды, или «хлоповень» — слово, которое употребляют рыболовы, когда хотят выразить шум валов.
По заливу ходят стада белых
волн, сквозь их певучий
плеск издали доносятся смягченные вздохи взрывов ракет; всё еще гудит орган и смеются дети, но — вот неожиданно и торжественно колокол башенных часов бьет четыре и двенадцать раз.
Далеко оно было от него, и трудно старику достичь берега, но он решился, и однажды, тихим вечером, пополз с горы, как раздавленная ящерица по острым камням, и когда достиг
волн — они встретили его знакомым говором, более ласковым, чем голоса людей, звонким
плеском о мертвые камни земли; тогда — как после догадывались люди — встал на колени старик, посмотрел в небо и в даль, помолился немного и молча за всех людей, одинаково чужих ему, снял с костей своих лохмотья, положил на камни эту старую шкуру свою — и все-таки чужую, — вошел в воду, встряхивая седой головой, лег на спину и, глядя в небо, — поплыл в даль, где темно-синяя завеса небес касается краем своим черного бархата морских
волн, а звезды так близки морю, что, кажется, их можно достать рукой.
…Ветер резкими порывами летал над рекой, и покрытая бурыми
волнами река судорожно рвалась навстречу ветру с шумным
плеском, вся в пене гнева. Кусты прибрежного ивняка низко склонялись к земле, дрожащие, гонимые ударами ветра. В воздухе носился свист, вой и густой, охающий звук, вырывавшийся из десятков людских грудей...
Она сидела не шевелясь; ей казалось, что какие-то темные
волны без
плеска сомкнулись над ее головой и она шла ко дну, застывая и немея.
Сонный шум
волн гудел угрюмо и был страшен. Вот гавань… За ее гранитной стеной слышались людские голоса,
плеск воды, песня и тонкие свистки.
Море проснулось. Оно играло маленькими
волнами, рождая их, украшая бахромой пены, сталкивая друг с другом и разбивая в мелкую пыль. Пена, тая, шипела и вздыхала, — и все кругом было заполнено музыкальным шумом и
плеском. Тьма как бы стала живее.
Аян, стиснув зубы, работал веслами. Лодка ныряла, поскрипывая и дрожа, иногда как бы раздумывая, задерживаясь на гребне
волны, и с
плеском кидалась вниз, подбрасывая Аяна. Свет фонаря растерянно мигал во тьме. Ветер вздыхал, пел и кружился на одном месте, уныло гудел в ушах, бесконечно толкаясь в мраке отрядами воздушных существ с плотью из холода: их влажные, обрызганные морем плащи хлестали Аяна по лицу и рукам.
Только
плеск моря доносился снаружи, бежали с рокотом вдоль ватерлинии разбиваемые грудью парохода
волны, да тяжелое пыхтение машины глухо отдавалось вместе с мерными ударами поршней.
Теперь, тридцать с лишним лет спустя, вижу: мое К Морю было — пушкинская грудь, что ехала я в пушкинскую грудь, с Наполеоном, с Байроном, с шумом, и
плеском, и говором
волн его души, и естественно, что я в Средиземном море со скалой-лягушкой, а потом и в Черном, а потом в Атлантическом, этой груди — не узнала.
Стекло морей разбито ветром!
В твоей душе расплеснулось море!
Слышишь крик зловещих птиц?
Слышишь
плеск свинцовых
волн?
Река торопливо катилась вдаль, звучно плескалась о берег, точно желая заглушить этим
плеском рыдания старика. Ярко улыбалось безоблачное небо, изливая жгучий зной, спокойно слушая мятежный шум мутных
волн.
С моря дул влажный холодный ветер, разнося по степи задумчивую мелодию
плеска набегавшей на берег
волны и шелеста прибрежных кустов. Изредка его порывы приносили с собой сморщенные, желтые листья и бросали их в костер, раздувая пламя, окружавшая нас мгла осенней ночи вздрагивала и, пугливо отодвигаясь, открывала на миг слева — безграничную степь, справа — бесконечное море и прямо против меня — фигуру Макара Чудры, старого цыгана, — он сторожил коней своего табора, раскинутого шагах в пятидесяти от нас.
Расходясь по реке все шире, все дальше,
волны набегали на берег, колебали и пригибали к земле жидкие кусты ивняка и, разбившись с шумным
плеском и пеною об откос, бежали назад, обнажая мокрую песчаную отмель, всю изъеденную прибоем.
Странно: его неторопливый голос как-то гармонично сливается с ропотом и
плеском прибрежных холодных
волн.
Опять странное оцепенение сковало девушку. Как будто, горячие, клокочущие пеной
волны закачали, забаюкали ее, поднимая на своих пенящихся гребнях… Как будто где-то близко-близко запело и зарокотало море… Или это не шум прибоя, этот
плеск? Нет, то стоны раненых… стоны, доносящиеся отовсюду.
В один ясный вечер, когда уже отзвенели цикады, и лиловые тени всползали на выбегающие мысы, и, в преднощной дремоте, с тихим
плеском ложились
волны на теплый песок, — Иван Ильич лежал на террасе, а возле него сидела Катя, плакала и жалующимся, детским голосом говорила...
Широко расстилались по нему песчаные, голые отмели, на которых
волны оставили свои следы грядами; слышен был грустный, однообразный
плеск речного прибоя; по реке не ходили валы, но как-то порывисто, страшно бежали густые, как массы растопленного стекла, воды, мутные от вчерашнего дождя, и, казалось, готовы были захлебнуть все, что преграждало им ход.
Черной каймой отражались берега в реке, в вороненой стали ее вод дрожали звезды, чешуйчатые
волны робко набегали на берег и монотонным
плеском своим наводили дремоту на вежды полицейского служителя.
И уже долго он был
волной, и уже разгадал все таинственные смыслы жизни, когда зашумел частый дождь по крыше и тихим
плеском окропил грудь, поцеловал сомкнутые уста, приник тепло к глазам и принес кроткое забвение.
Так, прыгая с материка на материк, добрался я до самой серой воды, и маленькие плоские наплывы ее показались мне в этот раз огромными первозданными
волнами, и тихий
плеск ее — грохотом и ревом прибоя; на чистой поверхности песка я начертил чистое имя Елена, и маленькие буквы имели вид гигантских иероглифов, взывали громко к пустыне неба, моря и земли.
В леса, в пустыни молчаливы
Перенесу, тобою полн,
Твои скалы, твои заливы,
И
плеск, и тень, и говор
волн.